Главный театр Союза ССР, 1947 год, часть 10.
Ранее: Часть 9
Неслучайно, что Шаляпина раскрыл московский частный оперный театр Мамонтова, откуда пошла и новая русская декоративная оперная живопись, а завершил его как мирового артиста Главный театр. Не случайно, что в требованиях к советскому столичному Главному оперному театру сейчас ощущается не просто тяга к пению, а охота к русскому «песенному пению» и «чувство песенности» широкого мелодического размаха и глубокого дыхания. И что советские композиторы должны, наконец, понять, сколько чувством песенной широты музыки жила и питалась русская классическая опера, а как перестала им, словно кислородом, себя насыщать, то задохлась в «безмелодийности».
И если бы в современном Главном театре чувствовалось стремление понять и познать себя как национальную оперную академию или национальную академию оперного мастерства, то чем бы это стремление было? Ложною гордостью или ощущением закономерного хода событий, хода русской истории музыкальной культуры? Думается, что такое ощущение действительно было подготовлено ходом истории и что оно, несомненно, уже таилось на первых порах деятельности театра в его коренных связях с окружающим музыкальным бытом страны как в отношении народно-песенного фундамента, так и в осознании лучших форм западноевропейского искусства.
Наша музыкальная, поместно-усадебная культура имела для роста музыкальных вкусов и перерастания натуралистической крестьянской песенности в материал оперного искусства громадное значение, не меньшее, чем в Чехословакии, где очень понимают ценность поместно-свадебных музыкальных гнезд. Таким образом Главный театр на первом своём этапе, имея в репертуаре и Моцарта, и Россини, и Мейербера («Роберт Дьявол», об исполнении которого есть тоже упоминания в воспоминаниях А. В. Щепкиной), не являлся ни выскочкой, ни «опытным полем» для насаждения оперы.
В театре были черты российского национального академизма, и уже два основных энергичных его руководителя — Федор Федорович Кокошкин (директор Главного театра в годы 1823—1834) и Алексей Николаевич Верстовский (в должности директора музыки Главного театра, а не композитора только) хорошо понимали свои задачи. Иное дело, насколько у Верстовского хватило творческих сил эти задачи выполнить, но — умный человек, чуткий театрал — он шел верным путем. И он, и Кокошкин понимали, что Главный театр хотя и растет на дрожжах поместно-усадебных — и московских и провинциальных театров, как старший брат и хозяйственник между ними, однако, он должен стать выше их, ибо он — Главный театр — представляет лицо государственного искусства и искусства нации. Его артисты — свободные люди. Граждане. А по отношению к чванной Европе можно наблюдать и хорошему учиться, но в подчинение себя не отдавать. Пусть будут отдельные немецкая, итальянская труппы, но в своем национальном пути мы — хозяева, а потому вашу европейскую музыку мы исполнять будем без рабского оттенка, одновременно же попробуем и сами овладеть наиболее жизнеспособным, что имеется в жанре оперы.
Продолжение: Часть 11