Главный театр Союза ССР, 1947 год, часть 11.
Ранее: Часть 10
Если внимательно прислушаться к тому, что было сделано Верстовским, — ведь это предглинкинский этап русского музыкального театра — окажется сделано было много и притом умно. Не мало было и очень талантливого. Равнодушие к Беретов, скому у нас непонятно, и объясняется какой-то боязнью наивного, желанием наивное превратить в показное глубокомыслие. А между тем Верстовскии, выводя русский музыкальный театр на рельсы тогдашнего, передового литературного течения — романтизма, чутко шел за литературой. Правда, не он первый взял этот курс.
Итальянец Кавос, дирижер петербургской оперы, делал ряд попыток угадать верный национальный путь, и среди них — «Илья-богатырь» (либретто И. А. Крылова, 1806 г.) и «Иван Сусанин» (либретто Шаховского, 1815 г.) явились наиболее удачными. Но как раз из-за спешки Кавос так и не успел дорасти до той степени творчества, каковое русской стране было более всего дорого и необходимо. А новые времена требовали от композитора своего национального лица не по заказу, а по собственной воле. Кавос, как представитель «добрых старых итальянцев» на службе у всех крупных заказчиков мира, т. е. европейских дворов, вроде швейцарцев на службе в качестве стражи при французских королях, если еще и годился в Петербурге, то в московском театре уже был бы иноземцем старого донаполеоновского покроя.
Верстовский же включился в русский романтизм с полной доверчивостью к Жуковскому, с упорным тяготением к славянской романтической тематике, а значит и раннему московскому славянофильству. Романтический славяно-российский стиль Верстовского вызвал всеобщие в Москве симпатии, особенно благодаря находкам красивых, задушевных, мягко сердечных, приветливых славянских мелодий рядом с горделивым «алекоподобным» пафосом (пушкинские «Цыгане» у всех ведь бытовали на памяти) и с цыганско-молдаванским задором плясок и песен. Несомненно, что и тут воображение композитора было задето пушкинской Молдавией, и недаром пушкинская «Черная шаль» находилась в числе удачнейших его романсов-кантат.
Музыка Верстовского с ее мелодичным простодушным лиризмом и элегической настроенностью очень отвечала напевному строю русского стиха Жуковского и пушкинской плеяды. Понятно, что Пушкин и друзья его любили и ценили Верстовского. Конечно, формам его музыки недоставало глинкинского величия и размаха, и только с Глинкой вошел в оперность сильный бесспорный «хозяин музыки земли русской». Нехватало у Верстовского ни блеска, ни искристости Россини, а кто тогда не сдавался покорно перед этим «баловнем Европы»; нехватало и мейерберовской пышности и страстной патетики, дразнившей чувства. Зато светлая струя задушевности и славянского радушия искупали недостачу силы. А там, где нужна была театральная занимательность, — она была налицо.
Главное же, в Верстовском рождалась энергия сопротивления «иностранчеству», та же, что и в Грибоедове и в Пушкине. Он владел русским колоритом, и в музыке у него обнаружилось несколько основных оборотов в мелодии и гармонии, которые весь век в ряде многочисленных вариантов и разветвлений сквозь все иноземные влияния просвечивали в русском песенно-романсном складе демократической лирики.
Продолжение: Часть 12