Главный театр Союза ССР, 1947 год, часть 8.
Ранее: Часть 7
Заглянем в чудесные бытовые воспоминания сестры Н. В. Станкевича Александры Владимировны Щепкиной (Воспоминания Александры Владимировны Щепкиной, Сергиев посад, Московской губ., 1915 г.). «Проводя зиму в Москве с матушкой и старшими сестрами, — пишет она, — мы часто посещали театр, и тогда уже заметили выдающийся талант Михаила Семеновича Щепкина (теперь бы «вероятно» стояли имена МХАТ и Москвина — Б. А.), и были очарованы его игрой в пьесе «Матрос». И все зрители были всегда растроганы его игрой в этой пьесе, — в роли матроса. Большое удовольствие доставляло нам также посещение оперы». И, конечно, тут же следует упоминание о любимейшей тогда опере «Аскольдова могила» Верстовского (1836 г.).
И чуть дальше, после рассказа о домашнем музицировании: «В Москве тогда был любимый публикой певец в русских операх — Бантышев. Он пел в концертах русские песни и романсы. У него был голос чистый и мягкий, тенор с приятным тембром. Он пел живо и с увлечением. Даже небольшие романсы, пропетые им, вызывали в театре взрыв аплодисментов»... (стр. 113). Бантышев родился в Ярославской губернии (1804 г.), пел несколько лет хористом частных хоров, пока Верстовский не определил его на сцену в Главный театр, где Бантышев и прослужил 25 лет, очень ценимый москвичами за типично русский «раздольный», «заливистый» тенор привлекательного, «полногласного», дышащего свежестью тембра.
Он особенно увлекал слушателя песнями Торопки из «Аскольдовой могилы» и множеством известных ему вариантов русских народных песен наряду с собственными его импровизациями. Когда читаешь о нем, о братьях Булаховых и им подобных певцах, становится понятным, какой важной художественной прелестью обладала в то время песня, удерживая голоса в родной стилевой атмосфере, и каким связующим элементом она была между домашним музицированием и театром. Иностранцы той эпохи, как им и полагается, не могли понять, как же это происходит: у русских нет школы, а они отлично поют и, порой, с голоса и на голос, труднейшие партии в западноевропейских операх.
Такой случай наблюдается с французским композитором Буалдье, прослужившим в России в начале XIX в. до 1812 года и очень критиковавшим отсутствие школы у русских певцов, тогда как, именно, один из них — «бесшкольных» певцов — тенор Петр Булахов (ум. в 1837 г.) считался прекрасным исполнителем опер этого музыканта. Иностранцы вполне охотно допускали природную естественность пения у итальянцев в силу свойств их дыхания и языка. И не хотели оценить качеств русской песенности и также полногласных качеств русского языка и прирожденную красоту и осмысленность интонации русской.
Разгадка безусловно красивого естественного пения русских певцов начального периода русской оперы ясна. Когда опера вышла из узких пределов камерного придворного театра и перешла в театры, хотя и императорские, но становившиеся все более и более доступными для демократической разночинной аудитории, вокруг еще повсюду бытовали живой интонацией и песня и народная плавная напевная речь с ее полногласием, натуральными ("переводами голоса", естественностью дыхания и согласием тонов языка и тонов (интервальных) певческого голоса. Это согласие, эта неразрывность делали пение русских природно-мелодичным, и, конечно, у нас таким пение и было. Была и школа. Только своя, выработанная естественным соотношением качества голоса и напевных качеств языка. В недавнее время это совершенно четко наблюдалось на Шаляпине. Помню, в Милане конца не было восторгам за его итальянскую естественную фразировку, а фразировка-то в сущности своей была русской, распевной.
Продолжение: Часть 9