Пафос будней. Часть 16
Ранее: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.
...После того как в зале гас свет, на задрапированную красными полотнищами освещенную авансцену выходило несколько исполнителей, одетых в красноармейскую форму. Призывно, торжественно звучали фанфары, возвещая с начале спектакля, как бы давая ему взволнованный, эмоциональный тон. Затем из вновь наступившей темноты возникала походная красноармейская песня. Луч света падал на широкий помост, идущий через зал по его центральному проходу. На нем появлялся командир батальона Петров, ведущий красноармейцев. Зрители видели совсем близко, подле себя, почти незагримированных исполнителей, одетых в обычную красноармейскую форму. «Стой! Закуривай, ребята!» — раздавалась первая реплика пьесы. Красноармейцы останавливались. Одни усаживались прямо на помосте, другие на ступеньках лестницы, ведущей на него. Из карманов вытаскивали кисеты, свертывали козьи ножки, начинался бранчливый, недовольный разговор, па первый взгляд непохожий на привычный театральный диалог. Красноармейцы устали воевать, жадно стремились разойтись по домам. Пользуясь этими настроениями, враги разжигали в красноармейской массе ненависть к коммунистам, к Реввоенсовету, к трибуналу, разжигали национальную вражду по отношению к киргизам и другим народам Средней Азии.
«В Семиречье в те дни, что на вулкане: глухо выли надземные гулы, раскатывались зловещим, жутким рокотом — все ближе, явственней, тревожней. И каждый миг можно было ждать: распахнется вот наотмашь широкий каменный зев, раздастся еще шире накаленная глотка, и вымахнет из нее с воющей бешеной силой расплавленное море — помчится с присвистом, с гиком огненный ревущий ужас, все сжигая, унося, затопляя на мертвом пути», — писал Д. Фурманов. Первым же эпизодом театр Моссовета вводил зрителей в эту атмосферу. Мятеж зарождался непосредственно у них на глазах. Пожар открытого бунта был готов вспыхнуть вот-вот. Красноармейцы шумно поднимались, двигались к сцепе. Открывался пестрый занавес. Перед зрителями представал базар в старой части города.
Неожиданным началом театр как бы разрушал условную границу между сценой и зрителями, всемерно приближая участников спектакля к сидящим в зале. Ломалась привычная сценическая коробка, к чему призывали некоторые формалисты-«новаторы». Но в данном случае прием не выглядел формальным. Это было проявление живых, целенаправленных поисков выразительных театральных средств, органичных для данного драматургического материала. Обыгрыванием помоста театр не злоупотреблял. Когда же действие вдруг выходило за пределы сцены, то это всегда оказывалось не только возможным и уместным, но и помогало образно донести важную мысль автора.
С первых же сцен спектакля зрители знакомились с его главными героями и проникались глубоким уважением к мужественным, стойким большевикам. Не для всех образов коммунистов инсценировка давала достаточно обстоятельный, содержательный материал, и это отразилось на актерском исполнении. Работая над образами коммунистов, театр добивался передачи той простоты, безыскусственности, которые имелись в их описании в книге, и вместе с тем той романтической интонации, которая неизменно слышится за летописно строгим авторским повествованием. Актеры старались выявить ум, волю командиров и политработников, их абсолютную веру в массы, которая позволила сразу отбросить мысль о бегстве при угрожающем росте мятежа, а затем побудила столь же категорически отвергнуть возможность вооруженной расправы с взбунтовавшимися красноармейцами.
Воплощая образ Фурманова, К. А. Давидовскин хотел достигнуть внешнего сходства с героем. Среднего роста, стройный, темноволосый, в строгой защитной гимнастерке, с умным, сосредоточенным взглядом, Фурманов в исполнении Давидовского был скромен, мужествен и прост. Склонность к романтической приподнятости всегда имелась в искусстве Давидовского, художника экспрессивного, нервного. Черты романтики актер законно внес в трактовку образа. Особенно ясно это проявлялось в сцене встречи безоружного Фурманова с мятежной толпой.
К лучшим актерским удачам спектакля принадлежал образ комиссара Шигабутдииова в исполнении Б. И. Пясецкого. Актер красочно передал внешние характерные черты героя. Шигабутдинов Пясецкого был сильный, высокий, красивый человек. Его движения отличались стремительностью и вместе с тем какой-то своеобразной границей. Его речь с сильным, но не навязчивым акцентом походила на бурный, неудержимо несущийся по камням горный поток. Все существо его говорило о том, как близки были идеи революции народам Востока.
Продолжение...