Пафос будней. Часть 18

Ранее: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17.

Следуя этому указанию автора, театр Моссовета одновременно выявлял случайный характер недовольства одних, глубокую и давнюю ненависть других. Лишь на первый взгляд толпа казалась единой, одноликой. Преобладали шинели, гимнастерки, простая крестьянская одежда. То тут, то там мелькали лица киргизов. Как будто бы одна всколыхнувшаяся, неразделимая стихия. Но начиналось действие, звучали первые слова речи Фурманова, и уже можно было ясно отличить подлинных красноармейцев от переодетых прислужников баев, увидеть ряд диаметрально противоположных и более близких друг другу групп. И каждая, как правило, держалась вместе, образуя отдельный островок в бунтующем человеческом море. Эти группы выделял и отчленял друг от друга режиссер в постановочном решении сцены.
Диагональное, динамичное композиционное построение мизансцены подчеркивало внутреннюю напряженность развития действия. Слева, в глубине сцены, под стеной, почти невидимая, особняком держалась группка вдохновителей мятежа — Караваев-старшин, Кокум-бай и другие, явившиеся посмотреть, как развернутся события. По инсценировке их вовсе не должно быть с этой сцене. Но режиссеру они оказались крайне необходимыми для зримого, наглядного выражения главного конфликта произведения. Справа, на авансцене, приближенные к зрителям, располагались пришедшие для переговоров Буровой, Шигабутдинов, невеста Шигабутдинова Зигура, Кравчинская, Парасюк. С винтовками наперевес наступали на коммунистов мятежники. Однако острое столкновение, решающая схватка не на жизнь, а на смерть происходила не только между Фурмановым и клокочущей у его ног мятежной массой, не только между толпой и коммунистами — мужественной маленькой группой людей, но и между представителями Военного совета и безмолвными в этой сцене, как будто лишь пассивными наблюдателями, — баями и купцами.
Сильно, с угрозой начинал речь Фурманов — Давидовский, обращаясь к сердцу и совести каждого обманным путем вовлеченного в мятеж. Он не только грозил, но и уговаривал, объяснял. Призыв к тесному единению трудящихся, гневный протест против попыток разжечь национальную вражду содержало выступление сменившего Фурманова Шигабутдинова. И красноармейская масса, остро реагируя на слова ораторов, как бы раскалывалась постепенно на две части. Причем число осознавших заблуждение росло, в то время как ряды приверженцев Караваева и Петрова все больше и больше таяли. Усиливалась активность одних групп и сникал темперамент других. «Мы согласны... Мы идем... Мы идем на Фергану...», — раздавались отдельные выкрики красноармейцев, ранее категорически отказывавшихся идти в поход за пределы своей области. Несмотря на то, что руководителям мятежников удавалось, воспользовавшись провокацией, арестовать Фурманова и его товарищей, сцена митинга оставляла впечатление, что речи коммунистов прозвучали не зря, что сила революционных идей уже повернула народ.
Тема роста революционного сознания масс, преодоления враждебных влияний, проходившая через весь спектакль, находила воплощение в трактовке многих человеческих характеров. Она получила развитие в судьбе такого эпизодического персонажа, как старик крестьянин, явившийся из деревни за своим сыном красноармейцем Микишкой. Он появлялся всего в двух сценах — в одной из них приводил в Верный пойманного в горах члена ревтрибунала Винчецкого, поддерживая сначала, подобно другим крестьянам, мятежников. Его играл А. А. Сашин. Неторопливый, с окладистой седой бородой и лукавой хитринкой в прищуренных глазах мужик пытливо приглядывался к руководству крепости. Не сразу, а основательно подумав, он приходил к выводу: «Ну, это не наше, не крестьянско-рабочее правительство».
В соседстве с содержательными, яркими по форме массовыми сценами «Мятежа», органично входящими в художественную ткань спектакля, обнаруживали свою необязательность, иллюстративность такие «массовки», как эпизоды в красноармейском полку, идущем в Верный на помощь военсовету, или сцены на базаре. Эпизод песен, плясок красноармейцев превратился в своеобразный эстрадный номер. Передавая национальные обычаи и танцы, театр впадал в излишний этнографизм. Режиссерскому замыслу недоставало художественной стройности, точного отделения художественного, образного воплощения жизни от ее поверхностного иллюстрирования.

Продолжение...