Пафос будней. Часть 21
Ранее: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20.
Актер отразил в образе Горояна очень важное свойство коммуниста-руководителя — чуткое, внимательное отношение к людям. Меньше показал он его волю, силу, энергию, скрывающиеся за внешней мягкостью. Сосредоточившись на достоверном отражении сложных душевных переживаний героя, его глубоком и истинном гуманизме, Давидовский, однако, недостаточно точно определил существо трагической ошибки Горояна, состоявшей в том, что в результате терпимости и даже примиренчества с буржуазией и меньшевиками комиссары утратили на время власть, оставили англичанам открытый город. Образ содержал художественные поиски новых красок, новых путей изображения современника. И как первый, этот поиск был еще и незавершен и противоречив.
В одних эпизодах театр Моссовета удачно передавал мягкий, вдумчивый, лирический тон пьесы, ее атмосферу внимания к человеческим чувствам и настроениям. В постановке других сцен то же намерение приводило к затянутости ритма, длиннотам, излишним паузам.
Театр пытался преодолеть самодовлеющий бытовизм ряда других своих постановок. Но этот бытовизм еще отчетливо давал о себе знать. Так, в рамках бытового решения оставался образ ашуга в исполнении Л. Г. Крамова. Актер тепло, убедительно обрисовал этот персонаж. Но ему не хватало, однако, поэтической обобщенности, яркого выражения народной мечты о грядущем. Бытовизм преобладал в образе профессора Подобедова — Е. А. Лепковского, задуманного Киршоном как сложный характер равнодушного к политике ученого, принимающего в своем доме сначала Горояна, затем генерала Мексона и прозревающего окончательно лишь в час гибели дочери, расстрелянной вместе с комиссарами. Театр рвался из пут бытовизма и попадал невольно то в плен самодельного психологизма, то скатывался к внешней вычурности, манерности и, в конечном счете, к эстетству. Так вышло, например, с решением Б. И. Волковым внешнего облика спектакля. Вновь режиссер и художник шли от «индустриальной эстетики», стремления передать индустриальный пафос эпохи. В основу оформления был положен образ нефтяной вышки, приобретшей в некоторых американских конструкциях форму шара. Шар был разрезан пополам, затем еще на ряд сегментов. И в эти сегменты или полушария монтировались все сцены спектакля. Поскольку действие только одного эпизода происходило непосредственно на нефтяной вышке, оформление других картин выглядело условным, нарочитым и неудобным. Стилизованной казалась гигантская решетчатая стена в тюрьме. Оформление отрывалось от исторически-конкретного содержания спектакля.
Думается, что, несмотря на противоречивость, неуверенность почерка театра, несмотря на то, что спектакль был ниже пьесы, значение его в истории коллектива не было по-настоящему оценено современниками. Слишком поспешно критика сосредоточила внимание на недостатках и погрешностях постановки. Сторонники иных направлений и стилей в искусстве чуть ли не со злорадством замечали, что театру не удалось добиться цельности в создании психологического, поэтического, сценического произведения. Друзья театра, напротив, заметив, что кое в чем он пытается опровергнуть себя, изменить себе, торопились вернуть коллектив на изначальные позиции.
Кончилось тем, что Любимов-Ланской, вообще очень чуткий к критике, возобновляя «Город ветров» спустя несколько лет (1935), задумал кардинально его переосмыслить. Но это переосмысление заключалось в подтягивании пьесы Киршона к «правильной, верной и политически, и тактически, и художественно нашей линии, линии «Шторма», «Мятежа», «Рельсы гудят». Таким образом, театр отказывался от поисков новых сценических средств для выражения стилистического своеобразия пьесы, возвращаясь к привычным, однажды найденным художественным приемам.
О том же говорили осуществленные вскоре после «Города ветров» постановки «Ярости» Е. Яновского (1929), «Чапаева» А. Фурмановой и С. Лунина (1930) и «1905 года» К. Гандурина (1930), отчетливо обнаружившие не только сильные, но и слабые стороны стиля коллектива. После своего стремительного, победоносного взлета развитие искусства театра стало внезапно клониться вниз.