Пафос будней. Часть 30
Ранее: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29.
Как бы оглядываясь на прошлое своих героев — Громады и Пацюка, — играл В. В. Ванин Левшина, Он постиг народную человеческую мудрость этого старого рабочего. Язвительная насмешка над хозяевами, иронический ум светились в его глазах, наполняли скупые, сдержанные речи. Он вел себя осторожно, в первых сценах мог показаться добродушным, а то и елейным миротворцем, потому что время открытой борьбы с хозяевами еще не пришло. Но в последнем действии — бесстрашном столкновении с хозяевами и жандармами — характер его раскрывался в полную ширь. «Нас не вышвырнешь, нет! Будет, швыряли! Пожили мы в темноте беззакония, довольно! Теперь сами загорелись — не погасишь! Не погасить нас никаким страхом, не погасите», — эти заключительные слова пьесы служили ключом к пониманию ванинского Лезшина — агитатора по самой своей природе, которому в первых сценах было трудно сдерживать свой темперамент, свой протест. Наименее удались в постановке фигуры сложные, противоречивые, стоящие между двумя лагерями, как Яков Бардин или Татьяна. Человеческая сложность горьковских характеров, их психологическая глубина, большое философское обобщение, заложенное в каждом образе, вообще не очень дались коллективу. Это относилось и к более и к менее успешно сыгранным персонажам. Резко обозначив главный конфликт, театр с меньшей четкостью и глубиной прочертил взаимоотношения действующих лиц в стане врагов, с меньшей тонкостью, чем автор, схватывал «индивидуальный стержень» каждого отдельного героя. «Классовый признак» был придан извне таким персонажам, как ротмистр Бобоедов, Клеопатра Скроботова. Театр имени МОСПС еще ощупью входил в художественный строй произведений Горького. Психологическая напряженность, полнота внутренней жизни персонажей — в передаче всего этого исполнители чувствовали себя довольно неуверенно. Коллектив еще не был готов к полноценному воспроизведению горьковской драматургии.
В 1934 году В. Билль-Белоцерковский отдал в театр имени МОСПС свою новую пьесу «Жизнь зовет», не похожую ни на одно из его предыдущих произведений. Не вширь, а вглубь событий устремлялся в ней взор писателя. Рассказывая о судьбе старого ученого — коммуниста Чадова, который, преодолевая болезнь, совершал важное научное открытие, Билль-Белоцерковский отказался от присущей ему многоплановой композиции, обилия эпизодов и действующих лиц, сосредоточил все внимание на нескольких персонажах. Несомненно, он добивался более углубленного, чем в ряде своих предыдущих пьес, изображения современника. К той же углубленности стремился театр им. Моссовета.
Выступив не только постановщиком спектакля, но и исполнителем роли Чадова, Е. О. Любимов-Ланской создал обаятельный, горячий образ ученого-новатора, ученого-патриота. Психологически наполненная, умная игра актера содержала в себе истинную лирику, пафос, передавала неудержимую любовь героя к жизни. Ф. Гладков, покоренный исполнением этой роли, писал: «В роли Чадова Любимов-Ланской показал себя во всем богатстве, блеске, экспрессии своего огромного таланта. Выразительность дикции, жеста, мимики, удивительная правдивость и искренность в передаче самых тончайших душевных движений, бурная темпераментность создают полную иллюзию подлинной жизни».
Но черты риторики, однолинейности в изображении человека, прикованность к жанровым мелочам в показе быта, имевшие место в других работах театра, присутствовали и в постановке «Жизнь зовет». А относительно показанной в том же 1934 году «Гордости» по роману Ф. Гладкова «Энергия» П. Марков писал: «Для театра МОСПС постановка «Гордости» была большой задачей. Режиссура и актеры потратили на спектакль много труда и изобретательности. Они объявили своевременную борьбу против «поверхностности, упрощенства, в зубах навязших приемов», то есть, конечно, и против тех приемов, которые сложились внутри театра МОСПС и грозят стать его штампами. Об этом свидетельствуют все большая простота игры актеров и завидное желание избавиться от театрализации.
Продолжение...