Балет Главного театра, 1946 год (А.Ю. Бахрушев), часть 18.

Ранее: Часть 17

Наличие в Москве первоклассных танцовщиц возмещало отсутствие хорошего балетмейстера. В 1848 году в Главном театре впервые М. И. Петипа попробовал свои возможности, как постановщик, на балете «Пахита», но после этого удачного опыта и постановки «Дон-Кихота» он перешел на сцену Петербургского Главного театра. В 1861 году дирекция театров решила ангажировать в Москву мировую знаменитость — итальянского балетмейстера Карло Блазиса.

Блазису в то время уже минуло шестьдесят лет, он был стар и в достаточной мере отстал от века. При всем желании он не был в состоянии оправдать, как балетмейстер, возлагавшихся на него ожиданий. Но Блазис, кроме своей балетмейстерской специальности, был еще замечательным педагогом, притом именно той школы, которая издавна была близка московской балетной труппе. Он требовал осмысленного танца, вытекавшего из действия балета; он в равной степени обращал внимание на мастерство исполнителей и на танцовальную технику.

Почти трехлетнее пребывание Блазиса в Москве воскресило в балетной труппе стиравшиеся от времени лучшие традиции коллектива и удержало его от увлечения модными бессодержательными новшествами. Деятельность Блазиса в Москве, несмотря на свою кратковременность, оказала на московский балет чрезвычайно глубокое влияние. Блазис был крупнейшим теоретиком хореографии, воспитанный на примере классиков французской и итальянской хореографии конца XVIII века, он был участником создания романтического балета и объединил в своей педагогической школе весь опыт своих предшественников.

Его метод преподавания был настолько эффективен, что все московские балетные артисты, пользовавшиеся его советами, неизменно считали себя его учениками. Возвращение к исконным традициям классического балета было совершено Блазисом как нельзя более во-время. Через год после его отъезда из России в Москве появился балетмейстер Сен-Леон и рекламируемая им балерина Адель Гранцева. На первых порах москвичи приняли Гранцеву довольно восторженно, отдавая дань ее миловидности, невероятной технике и приветствуя отсутствие в ней «отважной размашистости и неприятно-резкой бойкости» — свойств, характерных для западноевропейского балета той эпохи, нетерпимых в московском балете.

Но очень скоро, при ближайшем знакомстве, Москва разочаровалась в новой своей балерине. При всех ее достоинствах в ней не было того, что в первую очередь требовалось московской школой балета, и критики были принуждены сокрушенно заметить, что, «к сожалению, ее почти неподвижное лицо лишено мимической способности и потому полного очарования эта роскошная танцовщица на зрителя не производит».

Продолжение: Часть 19