Театр «революционного» шторма. Часть 16

Ранее: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15.

Любимова-Ланского горячо поддержал Художественный совет. В результате обсуждения «Шторма» в протоколе заседания совета от 20 октября 1925 года было записано: «Считать пьесу безусловно нужной, как освещающую наиболее острый этап нашей гражданской войны, и включить ее в репертуар на декабрь месяц». Любимов-Ланской убеждал колеблющихся, спорил с сомневающимися. От репетиции к репетиции пьеса все больше и больше захватывала участников. Одновременно театр Моссовета помог драматургу провести необходимую доработку пьесы. В процессе постановки было отброшено первоначальное заглавие — «Тиф»,— сосредоточивающее внимание лишь на одной стороне событий. Новое название — «Шторм» — точнее передавало политический смысл, героический, эмоциональный накал, романтический порыв произведения. Шла дополнительная работа над языком. После нескольких спектаклей сняли сцену вечеринки у Шуйского, тормозящую развитие действия, где внимание зрителей рассеивалось на-жанровые мелочи, детали.
Пьеса выдвинула новые ответственные задачи перед участниками спектакля. Несмотря на растущую увлеченность коллектива пьесой, работа над образами давалась многим актерам с немалым трудом, им попросту не приходилось ранее играть подобные роли. «Г. И. Ковров, которому была назначена роль Братишки и который впоследствии сыграл ее прекрасно, «умолял» дать ему любую крохотную роль в пьесе, но только не эту, непонятную ему роль... А. Н. Андреев, впоследствии блестяще справившийся с центральной ролью — председателя укома,— также долгое время не понимал стоящей перед ним задачи»,— писал Любимов-Ланской. Надо было творчески овладеть новым жизненным материалом, надо было в большинстве случаев отказаться от привычных старых приемов игры.
С огромным волнением ждал коллектив премьеры. Что скажет зритель? Как он примет пьесу?
Опасения оказались напрасными. С первой же сцены спектакль потряс всех присутствовавших своей правдой, современностью, своим жарким революционным пафосом. Уже во внешнем облике его было что-то близкое суровым дням, изображенным в пьесе, ее строгости и простоте. На невысоком станке, углом к зрителям, помещался кабинет председателя укома. Стены, потолок комнаты были словно обведены своеобразным контуром, как бы окаймлены деревянной рамкой. Вглядевшись, нетрудно было различить, что декорационная установка состояла из двух повернутых ребрами к зрителям, соприкасающихся, пустых внутри кубов с фанерными стенками, которые могли свободно опускаться и подниматься. На станке стоял небольшой стол, покрытый сукном, несколько стульев. А на стене на алом кумаче четко выделялась белая надпись: «Российская Коммунистическая партия (б)», ниже портрет Ленина, лозунг: «Бытие определяет сознание» и объявление «Рукопожатия отменяются». На другой стене — портрет Карла Маркса. Декорации «Шторма», выполненные Б.И. Волковым несли на себе, как и другие ранние работы художника, печать влияния модного в те годы конструктивизма. Но единая, в меру условная установка Б. И. Волкова вместе с тем весьма способствовала передаче общего идейно-художественного замысла спектакля — без каких-либо театральных прикрас, с острым ощущением эпохи, правдиво и обобщенно рассказать о людях и делах гражданской войны. Оформление отличалось исторической конкретностью, бытовой определенностью в деталях.
Просты и строги были и облики действующих на сцене людей. В них также отразилось суровое и трудное время. Театр не побоялся зипунов, тулупов, засаленных и потертых ватников, стареньких шапок-ушанок, изношенных и подшитых валенок и другой столь же не эффектной, даже непривычной на сцене одежды, неотъемлемой, однако, от реальных, достоверных условий, в которых боролись и трудились герои пьесы. У людей, выдерживающих неимоверные трудности, были бледные, усталые лица, глаза с темными кругами от бессонных ночей, нередко хриповатые, простуженные голоса.
Театр не допускал в изображении их никакой приглаженности, никакой приукрашенности. Внешне как бы даже не заботясь о форме постановки, думая лишь о ее доступности, ее революционном содержании, коллектив, однако, внутренне достаточно определенно, остро полемизировал с некоторыми формами театрального искусства — с красивостью, нарядностью и пышностью на сцене, с театральностью, как синонимом яркой пестроты красок, обилия музыки, света. А полемизируя с иным, чуждым ему пониманием театральных форм, театр уже тем самым неизбежно утверждал новое, свое восприятие зрелищности, театральности, художественных форм в искусстве. Особенности этих форм возникали из стремления воспроизвести жизнь такой, какая она есть, передать непосредственность первого впечатления, сохранить шероховатую грубоватость нетронутого выдумкой документа. В противовес красивости и пышности они сводились на первых порах к сознательной, подчеркнутой обыденности, непритязательности, бескрасочности внешнего облика спектакля в целом и отдельных персонажей. Казалось даже, что это вовсе не сценическое представление, но, каким-то чудом выхваченные из совсем недавнего прошлого, на подмостки вышли действительные живые участники событий гражданской войны.

Продолжение...