Театр «революционного» шторма. Часть 19
Ранее: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18.
Актеру удалось показать рост сознания матроса в суровой борьбе с контрреволюцией и разрухой. «Он целен и прост, ибо он весь охвачен сознанием непобедимости той идеи, за которую сражается», - писал Ванин о своем герое. От сцены к сцене все больше и больше чувствовали зрители, как не только сердцем, но умом воспринимал Братишка – Ванин великий смысл событий. Образ, окрашенный теплым юмоом во многих эпизодах спектакля, поднимался в финале до высокого трагического напряжения. С окровавленной, наскоро перевязанной головой Братишка, наклонившись к мертвому председателю, говорил, словно не веря. Что тот не может услышать: «Вставай, Вася, наша взяла!...» Его словами кончался спектакль.
Умный, тонкий художник, А.Г. Крамов верно передал большое политическое и человеческое содержание роли Раевича, донес его большую эрудицию, культуру. Невысокий худощавый старик с небольшой бородкой и вдохновенными глазами, Раевич – Крамов был человеком с пылким сердцем и острым умом, порой по-детски восторженным, приветливым и простым в обращении с людьми. Его объединяла с председателем укома и матросом безграничная преданность революции и вера в ее победу. Он чувствовал себя неразрывно связанным с самыми широкими народными массами и, едва оправившись от тяжелой болезни, не мог усидеть дома, спешил вместе со всеми коммунистами принять участие в субботнике. Лишь в последних сценах в игре актера появлялись ноты мелодраматичности, к чему давала основание пьеса: в результате перенесенного тифа и крайнего переутомления Раевич сходил с ума; чтобы он не вызвал паники на улице во время вражеского налета, член укома Попов вынужден был его застрелить.
С каждой сценой перед зрителями появлялись все новые и новые персонажи. Вот на трибуну заседания уездного Совета поднималась крестьянка Курилова (К. И. Яковлева). Деловито, хозяйственно давала она совет — стирать белье за неимением мыла глиной, а кончала свою речь идущими от самого сердца словами: «Да здравствует Коммунистическая партия вместе с товарищем Лениным и вместе с нами!» В небольшом эпизоде намечался правдивый характер раскрепощенной революцией простой русской женщины, которая уже начинает воспринимать большие, государственные дела как свои личные, кровные. Героический пафос готовности народа от мала до велика встать на защиту завоеваний революции содержался в окрашенном теплым юмором призыве комсомольца Филиппова (В. А. Дементьева) ко всем «юным коммунистическим орлам от тринадцати лет» немедленно отправиться на борьбу с Деникиным. Восторженная поэтическая влюбленность в героическую действительность жила в забавном, худеньком подростке комсомолке Ивановой, роль которой исполняла М. Н. Мравина.
Броскими, выразительными мазками были очерчены в спектакле крупные и мелкие враги революционного народа, а также все примазывающиеся и приспосабливающиеся. Опасным врагом выглядел холеный, умный-военрук в исполнении К. А. Давидовского. Ловкого противника строительства новой жизни убедительно и остро показывал в роли Шуйского А. И. Бахметьев. Сочными комедийными приемами разоблачал А. М. Дорошевич толстого спекулянта. Этот же актер, демонстрируя замечательный дар перевоплощения, исполнял роль Ибрагимова, злобного, мстительного, беспощадного врага.
В законченную сценическую миниатюру превратилась роль лектора, сыгранная А. С. Штунцем. Воспитанник Московского Художественного театра, проработавший ряд лет в провинции, А. С. Штунц был блестящим мастером эпизода. Пребывание его в театре имени МГСПС оказалось недолгим (он умер в 1927 г.), и едва ли не лучшей ролью за это время стал лектор из «Шторма». Актер с язвительной, сатирической злостью разоблачил этого меныиевистствующего приспособленца и демогога. Он был необычайно правдив — понурый, вялый, поразительно скучный, в помятой шляпе с уныло опущенными полями, с такой же грустно поникшей бородкой и свисающими длинными жидкими волосами. Его сухое начетничество резко контрастировало с живой, героической действительностью. Актер настолько сросся со своим героем, что, казалось, их уже трудно отделить друг от друга. В память об этом интересном сценическом создании автор при издании пьесы дал лектору фамилию Штунц.
Продолжение...