menu-options

Я был директором Большого театра. Часть 19

... Но вернемся вновь к "часу гулкой тишины", точнее к тому его Рубикону, когда сквозь толщу ярусов в спящий зал вдруг ворвутся рулады первых "петухов", возвещающих о начале трудового дня. И подобно тому как под лучами солнца прочь бегут ночные тени, так мгновенно развеиваются и исчезают призрачные наваждения, уступая напору многозвучной суеты театральных будней. К этому моменту полностью теряют свой фантастический облик и реально смотрятся, многочисленные экспонаты, выставленные в залах, прилегающих к главному фойе, — тяжелые царские ризы Шаляпина, лебединое оперение Собинова, пачки и туфли Гельцер, дирижерские палочки Рахманинова и Сука, так же как и многие другие раритеты, напоминающие о славных традициях Большого театра. А уж отсюда, как говорится, рукой подать и до нашего сегодня, воспринимаемого в непрерывной цепи театральных свершений! Ведь зачастую невозможно бывает отделить славу наших современников от достижений их предшественников — тех, кого мы привыкли считать далекой историей отечественного искусства!

Но, как я уже говорил, театр наряду со своей официальной историей имеет тенденцию со временем обрастать изустной летописью, пусть не претендующей на абсолютную достоверность, но зато правдиво воссоздающей дух эпохи и рисующей портреты современников не о протоколам, а такими, какими они запечатлены в коллективной памяти окружавших.

Итак — "начнем, пожалуй!..

Первой постановкой молодого режиссера Бориса Александровича Покровского на сцене Большого театра был "Евгений Онегин". В театре хорошо помнят, как проходила разводная репетиция постановщика с двумя составами Греминых. Как известно, сцена Гремина с Онегиным сама по себе несложна: надо только усвоить, откуда войти, как соотноситься с партнером во время арии и куда пойти после ее исполнения. В первый день репетировал А. С. Пирогов — певец хотя и архизнаменитый, но довольно покладистый. Но на следующий день настала очередь М. О. Рейзена... Как только этот Колосс вышел на сцену, Покровский сразу же почувствовал разделяющую их дистанцию огромного размера: с одной стороны — гордость отечественного искусства, одно имя которого произносится благоговейно и не иначе как вполголоса, а с другой — безвестный молодой режиссер, только что прибывший из провинции, у которого, что называется, еще молоко на губах не обсохло (все это установилось как-то сразу, само собой; подавляли и внушительная фигура артиста, и его важная медленная речь, и даже пенсне на шнурке a la лорнет). И конечно же, Покровский заметно оробел, и когда излагал вводные данные, в его голосе даже проскальзывали чуть ли не просительные интонации.

Однако Рейзен безапелляционно отверг все предложения постановщика.

— Вот что, молодой человек, — простите, не знаю вашего имени-отчества, — мне неудобно входить в эту дверь, а уходить в ту. Я войду в ту дверь, а выйду в эту.

Борис Александрович окончательно растерялся: ведь при этом Гремин неизбежно столкнется с другими персонажами, участниками сцены бала, и получится скандальная толкучка. Но разве ему объяснишь?! Да и снизойдет ли он до объяснений? К счастью, ассистентом постановщика по "Онегину" был Иван Эрастович Сучков — старый и опытнейший помреж, съевший собаку в подобного рода кляузных делах. Он немедленно подхватил "идею" Рейзена и с радостным видом начал вторить ему:



Все части книги М. Чулаки "Я был директором Большого театра": 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 69, 70, 71, 72, 73, 74, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 83, 84, 85, 86, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 94, 95, 96, 97, 98, 99, 100, 101, 102, 103, 104, 105, 106, 107, 108, 109, 110, 111, 112, 113, 114.